Последнее слово Павла Мирошникова

Ваша честь, уважаемая коллегия судей, уважаемые присутствующие!

Я хотел бы в своем последнем слове сказать о том, что мне предъявлены два тяжких обвинения: по статье 286-й - превышение полномочий, повлекшие тяжкие последствия, и статье 105-й - умышленное убийство. Я не виновен в данных преступлениях, я их не совершал.

В обвинительном заключении говорится, что я самовольно покинул отдел и неизвестно где находился с шести часов вечера до 11.00, не сдал оружие и ушел по своим делам домой. Это мне вменяется как превышение должностных полномочий. Хотя всем известно, что никаких документов сторона обвинения о регламентации питания сотрудников милиции или передвижении с оружием или без оружия не представила.

Каждый сотрудник милиции имеет право на постоянное ношение оружия. Во сколько и куда выходить на обед или на ужин, никакими нормативными актами не предусмотрено. Я двадцать с лишним лет отработал в милиции, ходил на обед и с пистолетом, и с автоматом домой или в столовую, и все это было законно, а теперь вдруг стало незаконно?

То, что я не поставил в известность – это не доказано, я ставил дежурного в известность, где я находился с шести до 23 часов, легко установить: мы живем в 21 веке, можно было взять распечатку с моего сотового телефона, установить мое местонахождение. Есть свидетель - женщина, которая подтверждает, что в половине десятого видела меня в моем рабочем кабинете. Несмотря на это мне предъявляются очень тяжкие обвинения.

Все мои действия я считаю абсолютно законными. Мои замечания погибшему Ильющенко я считаю справедливыми и обоснованными. Находился ли я на работе или не на работе, в форме или не в форме, с оружием или без оружия, я бы все равно сделал ему замечание, потому что мне как гражданину и как сотруднику милиции неприятно, когда люди ведут себя подобным образом. Когда вы заходите в подъезд своего дома и видите, как вам на голову плюет кто-то, разве это принято в нашем обществе? Это нормальное поведение нормального человека?

А в ответ на сделанное ему замечание он начинает в нецензурной форме оскорблять вас матерными словами, говоря при этом, что ему наплевать и что это не мое дело. Я усматриваю в этом нарушение общественного порядка, мелкое хулиганство, предусмотренное административным законодательством, которое принято нашим обществом, в котором мы все живем.

Вместо того, чтобы прекратить свои действия и остановиться (а он находился в сильно пьяном виде), он продолжал сорить, курить, и вместо того, чтобы прекратить, продолжал плевать на площадку. Да, я был без формы, форменная одежда у меня хранится на работе, когда я ухожу с работы, я ее снимаю. Это не запрещено никаким законом и не является должностным преступлением. Оперативные сотрудники по закону имеют полное право ходить в гражданском одежде, при этом нося с собой оружие в скрытом положении. Но это неважно.

Меня возмутили его действия, и когда я представился ему сотрудником милиции, при этом громко, четко и ясно назвал свою фамилию, звание, должность, даже номер отдела, в котором я работаю, показал ему свое удостоверение, на что в ответ услышал такое выражение в нецензурных словах (я не буду его повторять): «Да мне по… по-барабану, что ты мент». Человека это разозлило, он явно находился в возбужденном состоянии. Не знаю, почему, по каким причинам это происходило, но мое представление, что я сотрудник милиции, его еще больше разозлило.

Я повторил свое требование прекратить его хулиганские действие, остановиться, не плевать, сделал я все это в корректной форме, я не оскорблял его, не провоцировал его, не угрожал ему ничем не давал ему повода для того, чтобы нападать на меня, но вместо этого я получил удар в лицо, от которого я отлетел, ударился о стену и упал на площадку. Как бы вы восприняли эти действия, посчитали бы вы их опасными для себя и своей жизни? Каждый расценит по-своему. При этом погибший Ильющенко гораздо крупнее меня, моложе, здоровее, что я ощутил на своей голове, на своем лице после полученного удара. Он абсолютно превосходил меня по всем физическим показателям, и справиться с ним или как-то задержать его у меня не было никаких возможностей.

Опасаясь за свою жизнь и здоровье, реально воспринимая его угрозы (потому что я не знал, что это за человек, а на лице у людей не написано, кто они: работники средств массовой информации или милиционеры или бандиты и грабители; он мог быть кем угодно: вором, преступником, наркоманом, тем более состояние, в котором он находился, с широко расширенными глазами за очками, в пьяном виде, шатающийся, может быть даже в наркотическом опьянении, как мне показалось), я не знал, чего ожидать от него и реально боялся за свою жизнь. Понимая, что у меня с собой табельное оружие, и если еще один такой удар прилетит мне в голову, то неизвестно, что со мной случится. И смогу ли я вообще его потом достать, будет ли у меня такая возможность.

Пытаясь защититься от этого нападения и спасти свою жизнь, я достал свое табельное оружие, которое находилось у меня в кобуре на поясе, передернул затвор, дослал патрон в патронник, и поставил на предохранитель, направив в сторону Ильющенко. Отскочил назад и предупредил его: «Стой, я буду стрелять, не подходи! Это нападение на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей – уголовно наказуемое деяние». В тот момент я посчитал, что этих моих действий будет достаточно, чтобы остановить его преступные действия и избежать дальнейшего конфликта. Но это его не остановило. Он только ухмыльнулся, посмотрел и сказал: «Я тебе, мент, его сейчас в одно место засуну!»

И набросился на меня, пытаясь выбить у меня пистолет. При этом схватил меня за руки (я находился в верхней одежде – в куртке), и ударом колена сбил меня с ног, отчего я упал. Ну и сам он не ожидал или не думал, что упадет вместе со мной. Мы упали на площадку второго этажа, где я пытался от него вырваться и убежать, но он сгреб меня под себя и начал наносить мне удары руками, ногами, бить по голове, по туловищу, пытаться вырвать пистолет. Я пытался сопротивляться, он пытался бить меня в лицо, я уворачивался, всеми своими силами и возможностями пытаясь избежать травм и завладением моим оружием.

В один момент он схватился за ствол и попытался выдернуть у меня из руки, я держал его за рукоятку, он держал его за ствол и бил своей рукой мою руку об лесенку соседнего пролета. После чего я выдернул с усилием пистолет, завел руку (так как я лежал на спине, а он был на мне сверху), я просунул руку ему в подмышку, за его спину, поднял пистолет вверх, снял с предохранителя и сделал предупредительный выстрел, о чем я его предупредил. Во время борьбы я ему неоднократно говорил: «прекрати», «перестань», «что ты делаешь, это нападение на сотрудника милиции». Я пытался всеми способами избежать тяжких последствий. Я пытался пинать ногами в соседние двери, очень громко кричал, звал на помощь в надежде, что кто-то выйдет, но этого не произошло, к несчастью.

После выстрела он на какой-то момент опешил, и я, воспользовавшись моментом, решил выбраться и убежать на безопасное расстояние во избежание дальнейших тяжких последствий. Когда я перевернулся со спины на живот и попытался побежать, то получил удар в затылок. Чем? – я не знаю. Удар был такой силы, что я упал и потерял на какое-то время сознание. На какое, я не знаю, как продолжительно это было.

После чего я очнулся, начал приходить в себя от сильной боли в правом плече, которую мне завернули за спину и выламывали. На мне сидел Ильющенко и, прижимая мою голову к ступеням, пытался выдернуть у меня из руки пистолет. Я спрятал руку с пистолетом под куртку и, не имея никаких возможностей и физических сил ни сопротивляться, ни изменить свое положение, убежать, избежать этого, воспрепятствовать завладению моим оружием, я пытался его спрятать, убрать, но он не прекращал свои противоправные действия по завладению моим оружием. Для меня это была реальная опасность для моей жизни, и он не оставлял мне никакого выбора.

Этот выстрел произошел от его бесправных незаконных действий по завладению служебным табельным оружием сотрудника милиции. В тот момент у меня не было никакого сомнения, что если сейчас я не приму каких-то мер, то это будет последнее в моей жизни, что я увижу. И реально понимал, что следующая пуля может быть моей. Он выдергивал и выворачивал мою руку, пытался его отобрать, я тянул его на себя и пытался его удержать. После первого выстрела пистолет находился на боевом взводе, а мой палец находился на спусковом крючке. Даже не на спусковом крючке, а сбоку, на рамке, но во время того, когда он начал его выдергивать, мне пришлось применять усилие для того, чтобы его удерживать, каким-то образом сохранить. Возможно, я нажал на курок и выстрелил.

Но это был не прицельный выстрел, чтобы убить его. Никаких мыслей о том, чтобы убить его или нанести ему какие-то повреждения, у меня не было. В тот момент я думал о себе. Да, я думал о своей жизни, и думал о том, что не могу предоставить такой возможности неизвестному мне человеку, в пьяном виде напавшему на меня, дать возможность завладеть моим оружием. К чему это могло привести? Вы можете додумать это сами. Кто бы еще пострадал? Да, он убил бы меня. Убил бы – не убил бы, кого бы еще он убил из этого пистолета? Мне не известно, я не знаю. Что бы еще он с ним сделал, с этим пистолетом?

Но я не желал ни его смерти, не прицеливался, не целился в него, не пытался убить его, никакого умысла на его убийство у меня не было. Я защищал себя, свою жизнь и вверенное мне табельное оружие всеми доступными и возможными способами, которые были у меня в то время. Этот выстрел был непреднамеренным, и куда он попал, я не видел и не мог видеть, потому что лежал лицом вниз, а голова моя была прижата к ступеням, на голове у меня был капюшон моей куртки. Эта пуля могла пролететь и мимо, и попасть куда угодно, могла попасть и в меня.

Вот такое происшествие произошло. В ходе следствия, которое было проведено до суда, и в судебном следствии я не давал показаний, не отвечал на вопросы – по статье 51 Конституции, которая дает мне такое право. Для того, чтобы никто не имел возможности и не желал извратить мои слова и то, что я сейчас говорю, в своих собственных интересах перевернуть это, как это было в предварительном расследовании уголовного дела и незаконном возбуждении уголовного дела по статьям 105-й и 286-й. Я не прятался, я не убегал никуда, после произошедшего я вызвал милицию, скорую помощь, остался на месте происшествия, пытался оказать помощь ему, остановить кровь, найти ранение. Но было темно, и я не смог ему оказать должной помощи: ранение было очень тяжелое, он потерял очень много крови и умер до приезда скорой помощи.

Я не скрывался, не прятал ни улики, ни гильзы, ни пистолет, все это было при мне. Следственная группа, приехавшая на место, и все руководство, вплоть до ГУВД, которые были на месте, я в краткой форме докладывал о том, что произошло. Но почему-то следователь решил, что это умышленное убийство, и возбудил дело по статье 105-й. Потому что это тяжкое преступление, только за это преступление можно содержать человека под стражей, как опасного преступника. То есть 25 лет защищал Родину, охранял интересы людей, защищал их жизни, я был нормальным человеком. А тут в одну минуту я стал опасным для общества человеком, который не может находиться вместе с ним.

Вот что я хотел сказать. Это все, Ваша честь!