Уральский поселок не умер, но состояние его «стабильно тяжелое»

В последнее время моногорода – населенные пункты, жизнь которых крутилась вокруг одного двух предприятий - стало лихорадить. Баранча и Лобва грозились превратиться в новое Пикалево, где возмущенные люди перекрывали трассы, чтобы достучаться до чиновников. Поэтому я и захотел проверить, как существуют жители поселка Малышева. Ведь они первыми, еще в начале 90-х почувствовали, как жить, если твое родное предприятие закрыли и денег не стало совсем. К тому же меня удивили факты. Среди всех жителей Малышева, где шахта по добыче изумрудов затоплена уже который год, безработных – всего один процент! Может у них есть какой-то секрет, или жизнь там наладилась?

- Ой, вы знаете, жители Малышева такие, как бы это сказать, пофигисты, - начала рассказывать директор местного центра занятости Яна Романова. – Раньше к нам, чтобы встать на учет, безработные пешком приходили. И было их – тысячи. Сейчас же поток спал. С одной стороны – привыкли, может быть, с другой - не без гордости скажу, что мы помогли.

Заброшенную с советских времен стройку жилого дома уже вряд ли закончат.

Фото: Алексей БУЛАТОВ. Перейти в Фотобанк КП

Яна Романова распечатала отчет и показала мне цифры. В прошлом году на поселок было 564 официально зарегистрированных безработных, а сегодня на учете всего двадцать три человека. Остальные благодаря службе занятости защитили бизнес планы, получили от государства подъемные в 58 тысяч рублей и открыли свой бизнес.

Улицы Малышева в полдень оказались пусты. И после екатеринбургских пробок и довольно интенсивного движения, например, в моем родном Асбесте это выглядело необычно. Немаленький поселок, в котором несколько десятком пятиэтажных домов, словно вымер. По дорогам проезжали лишь милицейские уазики. А редкие прохожие делились на две категории: дети и пенсионеры.

Оживленно было лишь в одном месте – на автобусной остановке, рядом с огромным зданием разоренной столовой с выбитыми окнами. С десяток людей стояли возле зарешеченного ларька и ждали транспорт, чтобы уехать прочь из поселка: в Асбест и Екатеринбург.

Мы затормозили чуть не посередине проезжей части (других машин, кроме нашей, все равно не было) и к нам тут же подбежали две женщины:

- Такси? Сколько до центра?

- Нет, журналисты! Скажите, где у вас администрация?

На автобус до Екатеринбурга садятся здесь, своего вокзала в поселке нет.

Фото: Алексей БУЛАТОВ. Перейти в Фотобанк КП

Следуя наставлениям местных жителей, добрались до двухэтажного здания, над которым гордо реял не государственный триколор, а ярко-синий флаг поселка с цветком по центру, составленному из изумрудов. Двери в поселковую мэрию оказались кондовыми – из металла и стекла, и без доводчика было видно, что их установили еще в советские времена.

Но главы поселка Олега Кабанова на месте не оказалось. Любезная секретарша, узнав, что я из газеты, разулыбалась:

- Олег Васильевич сейчас на совещании в Екатеринбурге. Что вы хотели?

Мы разговорились. Собеседница моя очень возмутилась, услышав предположение, что Малышева выживает с трудом и вообще днем поселок похож на призрак.

- Жизнь у нас хоть и не такая, как в центре, тяжелее, но ведь не ужас-ужас! Есть две школы, три детских сада. Дворец культуры с кружками, художественная школа.

Узнал я так же и то, что за коммуналку народ платит исправно и без тепла, как было, например, в Артемовском, зимой люди не останутся.

Решив не работать на дядю житель поселка Михаил начал разводлить свиней и торговать мясом.

- А где у вас градообразующее предприятие? – спросил я.

- Хм… - замялась секретарша. – Изумрудная шахта стоит уже давно. Так что, по поему у нас нет градообразующего предприятия. Хотя – может, вам наше рудоуправление подойдет?

Я отправился в МРУ – один из осколков советского завода-гиганта, который лет тридцать назад производил не столько изумруды (тогда стране они были как-то без надобности), а редкие металлы для ядерных боеголовок. Сейчас рудоуправление подчищает отвалы-хвосты, оставшиеся с прежних времен, и выпускает полевой шпат и слюду, которая идет на выпуск унитазов, стекла и керамической плитки.

Гендиректор рудоуправления Сергей Козырин заверил меня, что, по идее, они являются градообразующим предприятием. Из 10-11 тысяч жителей поселка, в МРУ работают две с половиной тысячи человек. То есть если предприятие закроется, то без средств останется четверть населения – люди, у которых есть семьи.

От дальнейших расспросов Сергей Козырин уклонился, заявив, что МРУ входит в холдинг «УГМК» и говорить что-то официально он сможет только с разрешения тамошнего начальства. Однако мне удалось узнать, что рудоуправление, от которого зависит жизнь Малышева, находится в состоянии, которое корректно и по-врачебному можно назвать «стабильно тяжелым». Зарплату выдают без задержек, но поднять ее не могут. Опытные работяги «зашибают» по двенадцать-тринадцать тысяч рублей, а новички – на пару тысяч меньше. Как на такой доход жить, отдавая за коммуналку по две тысячи рублей в месяц, для меня осталось загадкой. Тем более труд на МРУ не то чтобы каторжный, но близко к этому – особо вредное производство. Работать приходиться с плавиковой кислотой, рискуя обжечься, и дышать пылью.

Раньше, когда поселок процветал, в столовой были танцы.

Фото: Алексей БУЛАТОВ. Перейти в Фотобанк КП

О том, куда днем с улиц поселка подевались люди, мне пояснил местный парень тридцати лет, деловито убиравший снег возле своего старенького но крепко-сбитого дома.

- Так на работе все. Кто на северах на вахте, кто в Екатеринбурге. По утрам, знаете, какие караваны от нас в центр уезжают! – ответил малышевец, представившийся Михаилом.

Новый знакомый пригласил меня в дом, чтобы поговорить.

- В Екатеринбург, Асбест уезжают все, кто только может. Я вот здесь остался, потому что моя жена в большом городе жить не хочет. Кручусь потихоньку. А на фабрике работать - только здоровье терять. Без разряда и опыта я там копейки получать буду, - объяснил Михаил Разумоев.

Собеседник мой оказался типичным представителем малышевской молодежи, которая не уехала в центр, а осталась выживать и выживала все годы, пока поселок лихорадило. Как и многие, он облазил все доступные места на отвалах, с риском попасться, добывая изумруды. Потом, когда камней на поверхности не осталось, подрядился в нелегальную мастерскую – шлифовать и резать камень серпентинит (тоже отходы советского производства) на поделки.

- Несколько лет назад этим многие занимались. В поселке не меньше пятнадцати мастерских было. Сейчас – где-то четыре, – говорит Михаил. – Просто раньше серпентинит по сути бесплатно на отвалах брали, а сейчас владельцы этих отходов деньги за свой товар заломили. Но в мастерских много не заработаешь. А вот руки от вибрации, которая идет от станка, отсыхают буквально.

Успел поработать Михаил и в Екатеринбурге – делал мебель в подпольном цехе, пока не грянул кризис и его не уволили.

- Один раз девяносто тысяч в месяц заработал! –вспоминает Михаил. – Но вот без работы остался и в сентябре бизнес-план защитил. Стал поросят на продажу разводить. Дали мне 58 тысяч, а с нового года – налоги подняли. Поэтому есть у тебя прибыль, нет ли ее, за год 28 тысяч вынь да положь. Еще и кредит в сорок тысяч, на которые я комбикорм для поросят покупал.

В голосе Михаила звучало какое-то усталое отчаяние. И… упрямство. Мол, выкручусь, жив буду. И я понял: пока в поселке есть люди, которые за десять с лишним лет приобрели уникальный опыт выживания, чиновникам не о чем беспокоиться: безработица – один процент, люди не протестуют и исправно платят за коммуналку.

- Знаешь, чем меньше с фабриками-заводами, а так же государством дел имеешь, тем надежнее, – сказал на прощание Михаил. – Я вот прошлой зимой просто устал замерзать. Батареи были холодные, хотя по счетам платил. Так что недавно поставил свое паровое отопление. На дровах. Хочу еще скважину пробурить и мечтаю ветряк поставить, чтобы электричество вырабатывал. И уже окончательно ни от кого не зависеть.